“Ложитесь на рельсы и получайте удовольствие”
Георгий Бовт: Сегодня у нас в гостях Михаил Хазанов, вице-президент союза московских архитекторов. Профессор московской международной академии архитектуры, лауреат многих престижных отечественных и международных премий. Наиболее известные его строения - государственный центр современного искусства в Москве, здание администрации московской области, правительственный кварта Москва- сити. Я обратил внимание, что вы на рани стадиях были причастны к каким-то обсуждениям проектов реконструкции Большого театра.
Михаил Хазанов: Был когда-то игра такая, конкурс архитектурный. На нем неожиданно получили первую премию Миша Белов, Надар Кончили, наш самый гениальный конструктор типа Шухов и ваш покорный слуга и моя мастерская. Тогда была формулировка реконструкция, реставрация для нас это был возврат к студенческим годам в 77-м году у нас был очень большой проект на театральной оси Москвы, как раз на площади Большого театра. Это была первая премия на крупной французском конкурсе, в Париже, назывался он «Идеальный театр». Мы предложили соединить Большой, Малый, Оперетту и Детский в единый театральный квартал. Потом по Пушкинской улице сделать театральную улицу, подсоединить школу-студию МХАТ, закончить эту ось в саду Эрмитаж. Получалась театральная ось Москвы. Долго все это продолжалось. Это был прорыв нашей архитектуры туда, в конкурсе участвовало 800 человек. 27 стран. Потом в 98,99-м году был возврат к юности, к тем годам, когда все придумывалось. Потом все пошло не так. Там сменились архитекторы.
Г.Б.: У нас вчера был гость фирмы, которая с 2009 года заканчивала ту реконструкцию. Они очень довольны результатом.
М.Х.: Я не был, от нас осталось очень мало. Разве что активно вынесенный задний портик на стеклянном относе. У нас не было подземного зала, а был просто подземный вестибюль, стоянки. История долгая, тяжелая. Там раз 6 поменялся подрядчик, Мариинский театр такая же история. Был острый момент, когда выяснилось, что грунты не несут, был спор с академией, что надо домкраты выставлять. Но театр подняли быстро поставили, никаких трещин нет.
Константин: почему такой бред на 3 миллиарда долларов не сделано итальянцами с миланской оперой, тем более, в стране, где миллион беспризорников?
М.Х.: Я не экономист, вопрос интересный. В Париже мы участвовали тоже в этих конкурсах. Если говорить о Большом, это не очень моя тема, сейчас. Оглядываясь назад, надо было сделать театра музей, сохранить все слои, включая советский и выстроить новый оперный театр. Так сделали французы.
Г.Б.: Тут мы выходим на настоящую философию, тут уровень зрителя архитектурных шедевров на мой взгляд, не растет, а падает, ради кого стараться? Может, нужны уже внешние понты. Классику никто не поймет, а Достоевский, пиши он сейчас кончил бы под забором, по сравнению с Марининой.
Вы работаете для кого? Для себя или для зрителя?
М.Х.: Сложный вопрос. Архитекторы всегда работают на будущее. Для себя, для общества. Наша профессия человечна. Она может быть одной из немногих. Мы думаем о людях
Г.Б.: Вы сказали, что в нашей стране большие затяжные проекты – большая проблема. Вы самый большой проект и предлагали. «Линия 2100» - проект, который мог изменить жизнь страны.
М.Х.: Это была глобальная и романтичная затея. Мы от неё не отказываемся. Движение, которое происходит в сторону выноса общественно-административных функций с центра Москвы, оно было предсказано лет 30-40 назад.
Архитектор обязан думать о том, что будет дальше.
Это неоходиомсть. Это нужно делать срочно. Все, кто за рулём, ощущаем это на себе. «Линия 2100» - это полицентрическое устройство, это уход от центра как от точки. Это противоречие с некой имперской затеей.
Г.Б.: Не Москвы, а страны.
М.Х.: А как можно говорить о судьбе страны, не думая о столице? Судьба Москвы – судьба страны. Когда правительство в 22 году из Питера, это спасло Питер, потому что он был бы разорван и разбит хуже, чем в блокаду. Москва вся состоит из незаконченных фрагментов глобальных идей, которое велось на одной территории. У Салтыкова-Щедрина хорошо описано.
Г.Б.: В 1991 году правительство из Москвы не переехало, и это её не спасло.
М.Х.: Москва – изначально спонтанный город. Для её истории это было характерно. Хотя есть версия. Что Москва – некий идеальный город на итальянский манер. Поскольку учителем Аристотеля был некий Филарете. У Гладычева очень хорошо это написано. Только пьянство и неточность геодезических приборов непозволило сделать эти круги совершенными. Некий задуманный такой идеальный город времён позднего Возрождения. А может это кибитки Орды, которые вставали по периметру. А может это такое спонтанное развитие как кольца годичные. Я верю в версию циркульного построения. Редко когда городские стены обносили поля, выгоны скота и болотистые территории. А это было именно так.
Г.Б.: Тогда она обречена. Она не станет регулярным городом, а значит упорядоченным городом.
М.Х.: Почему? Она была регулярным, а потом ушла от этого, поскольку развивалась вдоль слобод, вдоль дорог, вытягивались слободы. Но сегодня центр надо уносить. В первую очередь из-за транспортных дел.
Вообще весь стиль жизни города не может быть центростремительным, ему необходимо придать направление.
Г.Б.: Эта логика политическая была. Российской государство всегда было централизовано. В этом плане архитектурные решения дополняют.
М.Х.: Если бы СССР пошли по конфедеративному пути, я думаю, что у нас бы было очень интересное образование. Новая форма. Соединённые Штаты Восточной Европы или Евразии. Надо подумать. В 2100 году так может произойти. Я задаю себе вопрос: что общего между укладом и традициями Кабардино-Балкарии или Дагестана и Вологодской областью. Но что-то есть объединяющее. Ресурсы, управление, информация. Это и было той затеей, тем хребтом. И промышленность, к которой надо подсоединяться. Некая линия 2100, которая пронизывает всю страну вдоль Транссиба с востока на запад и проходит через всю страну и уходит через Берингов пролив в США в 2300 году, а в Японию через острова в 2400 году. Футурология очень рядом. Любой проект, который у нас на столах.
Г.Б.: А от этого хребта отходят лучики на север и юг?
М.Х.: Да. Было давно замечено группой НЭР в 60-ые годы, «новый элемент расселения», эта идея всем миром была принята как революционная. Было замечено, что транспорт и промышленность – одно русло. И вдоль этих русел, которые идут с востока на запад, с запада на восток, а потом с севера на юг, в эти русла укладывается вся эта затея. Новые города и исторические присоединяются к этой структуре. Это – сетевое развитие страны.
Г.Б.: А вам не кажется, что время больших идей и проектов уже ушло? То, что мы видим в современном мире – это измельчание идеологии института политического лидерства, государственных институтов, качества принимаемых решений и т.д. Как вы будете сквозь нынешнюю правящую популистскую серость подобные вещи?
М.Х.: Я не буду ничего пробивать. Это было осмыслено давно, что архитектор мир перевернуть не может, только чуть-чуть улучшить. Очень много препятствий. Всему своё время. Очень часто эти идеи на 20-40 лет опережают. Но надо думать. Никто мечтать не запретил. Мы давно эмигрировали в малые дела. Я бы ничего не построил, если бы ходил. Городских сумасшедших много. Надо строить, надо строить по-разному. Надо рефлексировать на конкретные ситуации. Профессия такая. У нас нет разделения. Градостроительство, архитектура, дизайн – это всё один процесс. Архитектура – это метод, это не способ. Это образ мысли, образ жизни. Это не конкретное занятие. Но сегодня на нас давят.
Г.Б.: Если говорить про Москву, точка невозврата уже пройдена? Или вы, когда думаете об облике города, он может стать цельным? Есть что-то что соберёт это всё?
М.Х.: Здесь хорошо с Питером. Я вчера оттуда. Питер – город-город. А Москва – город усадеб, где строительство шло среди дворов, потом одна волна доходных домов – не доделали. Потом волна коммунных – не доделали. Пошла идея городов-садов – не доделали. Районы массовой застройки. В этом её специфика, слабость и сила. Мозаичность надо поддерживать. Когда вводят типовые киоски, я удивлённо смотрю на это дело, потому что именно в пестроте и многообразии, в многоликости столичность московская. Вы найдёте это и в Нью-Йорке, и в Париже. Энергетика столицы очень характерна и для Москвы, потому что Питер безусловно столичный город, а жизнь в Москве более столичная. Я больше люблю Париж, чем Лондон, но Лондон более столица, чем Париж. Столица мировой активности. Энергетика такая. Из любимых городов конечно Париж, Флоренция, Венеция, Прага. Города, где чуть-чуть тише.
Москву люблю безумно. Поэтому очень больно видеть, как её доламывали.
Обывательский взгляд не всегда правильный. Сити Москву не испортило. В эту солянку можно ещё добавлять и добавлять. Она станет только круче от этого.
Г.Б.: А что её испортило?
М.Х.: Её испортил массовый снос рукотворных вещей невыполнимых. Её испортило отсутствие куража архитектурного. Яркие произведения давились всегда. Даже я не говорю о власти. Просто друг другу не давали иногда ходу. Градостроительный и архитектурный совет – это же тоже ситуация, когда кто-то из архитекторов сказал «ненавижу конкурсы, на них посредственность выбирает посредственность». Конъюнктура такая. Художнику надо дать свободу. В некоторых пределах. Так и происходит. Во Франции тебе сразу дают ограничение по высоте, задают углы, но ни одна сволочь не имеет право сунуться с какой-то критикой, пока ты работаешь. Когда ты построил, тут приходят критики злобные. И тут тебя выставляют на суд общественности. Это самый страшный суд. У архитектора только репутация. Это страшно.
Г.Б.: А горячо обсуждался такой проект на закате лужковского правления: Батурина предлагала Московский дом художника снести и вместо него какой-то апельсин построить.
М.Х.: Апельсин был сам по себе ничего. Но Дом художника я не люблю. Очень многие мои коллеги и друзья считают, что это памятник своей эпохе. Я очень радовался, хотя это очень плохо, когда снесли гостиницу «Россия», я был страшно доволен. Я помню этот район, я гулял там. Когда её не стало, там стало так хорошо. Не дай бог там появится какая-нибудь… Я бы сделал там парк, а под парком паркинг.
Г.Б.: Деревья посадить.
М.Х.: Да, а под ними 4-5 машиномест. А то к Политехническому музею нельзя подъехать, да и к Кремлю. Там коллапс.
Г.Б.: С Политехом тоже. Там тоже это под парк японцам хотят отдать.
М.Х.: Мы проиграли японцу. Вышли в финал 2 команды: американец со мной и японец с фирмой «Арап». Очень хороший архитектор Томас Лизер. К сожалению, мы уступили японцу. Комментировать не могу, потому что это некорректно
Г.Б.: Что же предлагали?
М.Х.: Предлагал американец. Мы первый раз в жизни выполняли вспомогательную функцию. Он предлагал интересную вещь: некое облако через дворы старого музея, то есть музей реставрируется, а сверху некий стеклянный этаж. По которому можно ходить. Это действительно новые технологии. Интерактивные экспозиции, поскольку туда раритеты очень трудно поместить, там все-таки очень ограниченные площади. Опять та же история, что с Большим. Надо строить некий парк. А это будет музей музея. Очень интересные трансформации внутри музея. А японец предлагал под музеем парк сделать. С зелеными откосами, которые начинаются с середины пощади. Но это не конкурс на самом деле, это просто выбор той команды, с которой музей будет идти дальше. Надо уметь проигрывать. Проиграли, так проиграли. Симпатичный японский проект, но абсолютно не реализуемый. Впрочем, как и все варианты на конкурсе.
Настоящий профессиональный конкурс - это серьёзное дело. К архитектуре это имеет слабое отношение.
Г.Б.: Как раз я процитирую: «когда построили дом правительства в МО, произошло обычное столкновение утопии и реальности, такое часто случается. К примеру, когда потратили массу усилий, чтобы соорудить общественные атриумные пространства, но в них вообще мало кто появляется. Как заметил один из служащих, начальство же увидит, кто с кем пошел, против кого собрался дружить. Подумали, там будет активная общественная жизнь, обсуждения толпы посетителей. Зато самым живым местом вдруг оказался шестиметровый полуподземный тоннель вдоль главного фасада, потому что там единственное место, где разрешают курить.
М.Х.: Да, это права, скоро будет 5 лет, как построен дом, там большое количество работает. Дом интересный, мы думали о тех, кто будет там и действительно. Много проколов, потому что все эти атриумные пространства очень парадные. О жизни той, о которой мы мечтали, что там будут толпы граждан, кто-то будет с табличками стоять…
Г.Б.: Это настолько противоречит духу современной российской жизни.
М.Х.: Да, но мы живем в параллельном мире. Если архитектор не будет жить так, он будет воспроизводить только скучные типовые… Типовое – красная тряпка для всех советских архитекторов. А для европейских нет, потому что они этого не ели. У нас были типовые роддома, оттуда выходили в типовые детсады, потом типовые школы и кончалось все типовыми домами. Кончалось все типовым колумбарием. Хотя проблема была решена и никто не кинет камень в сторону массовой застройки, которая действительно вытянула люде из подвалов и полуподвалов.
Г.Б.: А вот Москва город храмов, сейчас все активнее говорят о том, то мельчает. Быстро живем, надо быстро строить, поэтому типовые проекты храмов сейчас предлагают. А вообще строительство, армянская церковь строится, соборная мечеть, эти вещи как вы отслеживаете и как вы их находите с точки зрения?
М.Х.: К сожалению, у архитектора отняли всякую градостроительную инициативу в пане типовое, не типовое, да и градостроительную инициативу отняли тоже. Поэтому очень трудно что-то говорить. У нас нет лоббистов нигде. Нас вычеркнули из 2000 профессий. Нас тысячи, а зовут третий, шестой эшелон иностранцев. Хорошо, когда это звезды, там есть мотивация, а когда это непонятная фирма, в которой работают китайцы, индусы и несколько наших людей, вот это очень трудно. Когда на верховном уровне собирается высокий совет и принимает решение: типовые проекты приняты на территории ЕС, принимаются на территории РФ без согласовани…
Источник:
